* * *

Он курил сигарету и пил кофе.
Оба действия были странны —
затягивался на выдохе, а не
вдохе, и пепел трусил над
кофейным стаканом.
Казалось уютней отступить в тень,
жара в июне немилосердна,
плавила не булыжники, но сам день,
аж площадь дрожала, как серна.
А он стоял монументом в топке
и при этом ухитрялся писать.
В широкой ладони зажат блокнотик,
размером в школьную тетрадь.
В его облике было всё необъятно:
парашюты-шорты, в бриджи длиной,
панама в сомбреро, шведка, приватно
застёгнутая за спиной.
Кругом, как мыши, сновали люди.
На них-то он и прищурил глаз.
Ему бы мольберт, да пейзаж в этюде,
но он не картину писал, не романс —
стенографировал это движение —
потных и разномастных тел,
пока под панамой от напряжения
рог презрительно не вспотел...

Нам этого не дано понять —
где находить и зачем терять.