В конце июля 1980 г. не стало Владимира Высоцкого. Москва, чистая, малолюдная, увлеченная Олимпиадой, этого почти и не заметила. Из публичных сообщений о смерти нашего великого современника запомнились два: «пойманная» на собственноручно перестроенный коротковолновый приемник информация Би-Би-Си, да скромное объявление над кассой «Таганки» «умер актер В.Высоцкий». Официальных сообщений так и не последовало. Для нас, прослушавших почти весь репертуар его песен, не единожды пересмотревших спектакли с его участием, встречавших актера на улицах Москвы, в ресторанах, в вестибюле театра или на редких концертах в узком кругу – он не был великим, особенным и недосягаемым. Скорее, наоборот, казался близким, своим в доску, слегка бесшабашным и не лишенным обычных человеческих пороков. Мы его любили, обожали, поэтому столь ранний уход стал трагедией, большой утратой. А страна жила своей жизнью: закончилась Олимпиада-80, не совсем полноценная, бойкотная в связи с вводом наших войск в Афганистан. Оттуда продолжали поступать цинковые гробы – «груз 200». В горьковскую ссылку за «инакомыслие» отправился академик А.Д.Сахаров. Мы все продолжали жить, учиться, делать карьеры и состояния, рушить страну. Мы, пережившие Высоцкого и то непростое, противоречивое, но такое близкое и дорогое время, умом, сердцем и кожей понимаем и чувствуем неразрывную связь всего происходящего сегодня с прошлым, ставшим нашей Историей. В которой совершенно особое место принадлежит ему – нашему Семёнычу, «не успевшему дожить и допеть», но такому понятному в простом и яростном человеческом порыве «хоть мгновение еще постоять на краю…»



В семидесятых мы тайком
читали Бродского,
И пробовали петь с Витьком
под тембр Высоцкого.
Тогда, запретный самиздат,
сквозя от кэгэбистов,
Печатал Витькин сводный брат
Серёга Листов.
В стране, закрытой на засов,
верх казуистики,
А в треске «вражьих голосов» -
эквилибристика.
Портвейн мешая невпопад
с какой-то гадостью,
Хрипел надрывно Витька бард:
«Нигде нет святости...»
И мы, не попадая в такт,
орали истово,
Не так, ребята, всё не так,
начать бы с чистого.
В Москве Таганка - островок
свободомыслия,
Туда не хаживал «совок»:
чужая колея.
Что на нейтральной полосе,
что тут, на паперти,
Казалась нам тогда, как всем,
дорога скатертью.
Витёк мой, не закончив вуз,
судьбу освистывал,
«Двухсотый» из Афгана груз
Москва встречала чистая.
В столице олимпийский пыл
и драйв бесследнее,
По улицам Володя плыл
в свой путь последний.
В тот черный олимпийский год
не стало Гамлета
И друга Вити из Заброд,
я пил, коль налито.
А город возносил в грозу
молитву поминальную,
И мишка уронил слезу
по ним прощальную.

==================


Там, на Ваганьковском, в тиши,
Семёныч бронзовый,
Куда ему теперь спешить
в закате розовом?
На сельском кладбище всегда
рядком Витёк и мать,
И сколько бы не мчать годам,
а им - по двадцать пять…
Тоска, паскуда, по пятам,
тоскою болен я,
Не так, ребята, было там,
а здесь – тем более.
В какую влезли колею,
свою, чужую ли?
Я не пойму, запоем пью:
почто обжулили?
Когда пришла она, напасть,
мы не заметили,
Теперь в какую верить масть,
нам не ответили.
Несут галопом кони нас,
спешат, стараются,
Уже медовый скоро Спас,
июль кончается,
Несут по краю кони нас,
а сердце мается,
Ведь в августе, который раз,
беда случается…