Давно уж день угас вечернею зарёй.
Морозный полумрак разлёгся над полями.
Двурогий серп, печальный и немой,
Мерцает бледными лучами.
Уныло дремлет Русь в угрюмой тишине.
Под тяжестью копыт сыпучий снег искрится
И слышно за версту по гулкой целине
Тревожное «но-но» возницы.

На узких санях гроб рогожею покрыт,
В ногах жандарм, подвыпивший и сонный...
Привязан под дугой, томительно молчит
Рой бубенцов неугомонных.
Не пыльный Кишинёв, не мрачная Сибирь,
Не роща Болдина, не Петербург-мучитель —
Вдали чернелся Святогорский Монастырь —
Поэта гения последняя обитель.

Упряжка врезалась, наткнувшись на забор;
Возничий из саней... и за узду схватился...
Повёл коней шажком за снежный косогор,
В калитку постучал, остановился.
Мужик, позёвывая, вышел из ворот;
Поёжился, помялся неуклюже...
Сварливо проворчал:
— Кого нечистый прёт
В такую дьявольскую стужу?

Охранник зашипел: — Вполголоса болтай,
Веди скорее кляч, поправь, дурак, рогожу!
А будешь рассуждать, получишь, так и знай,
Вот этой кожаною плёткой, да по роже.
Раздался громкий скрип...
Старик, увидев след,
Свернул сюда, из ближней деревушки.
Спросил: — Кого везут?
Ямщик ему в ответ:
— Нельзя мне говорить,
Что там лежит… сам Пушкин!..